Lucy

ты знаешь,

ночью увидел я

картинки твоих пингвинов –

                         и, вот что, милая,-

как с твоей стороны это мило! я

подумал тогда:

                          о, боже,

как на нас они все же

            похожи:

на меня тот - смешной, с удивленной рожей,

с открытым оранжевым клювом, взъерошенный,

и больше смахивающий на ворона,

с зубами, торчащими в разные стороны…

а с другой стороны

этого же листа

долу потупившим взор, сомкнувшим оранжевые уста,

был нарисован пингвин другой:

в очках и с причесанной головой,

но удивленный такой же 

                            и тоже 

                        очень смешной.

забавна была картинка, хоть и немного грустна,

и я просмеялся над ней весь остаток сна… 

                        ***

а, проснувшись, я вновь начинал вспоминать,

как печалилась ты: "не могу рисовать,

не умею и пользы не вижу я"...

как к тебе становился все ближе я...

как картинки сменялись картинами,

и надежды сияли рубинами....

а однажды, прикрывшись аллюзией,

ты сказала: зови меня Lucy, а?

теперь из недр измученной души

боль отдавалась явственней и глуше

в глубинных уголках сердечной глуши –

непроходимо-сказочной глуши.

тускнели краски, стал нечёток штрих

в твоих рисунках на листах альбомных,   

в твоих капризах, в выдумках твоих,

в твоих глазах бездонных и бездомных...

в прозрачных призраках под плесенью подвалов -

стихийности стихов усилие стихало...

                        ***

...что ж, рисовать ты лучше стала

с тех пор, когда тебя не стало:

ведь твой конек - впаданье в крайность,

О, Lucy in the sky with diamonds!

элегия в духе Дали

укутанный теплом плетеного уюта,

под пледом плюшевым, в качалке полусна
сидел и видел я:

в развалку шли минуты...

была луна

          утомлена

                    приливами

и еле уловимо

              лилово-золотистые леса

еловыми кивали головами -

им эльфы колыбельные шептали.

зашторились туманным тюлем дали,

и скалы странно высились вдали.

                      щитки

          щетинились -

одеты в латы,

         скуля, к ним ластились

церберы-циферблаты
       фатально гениального Дали.

и псы-часы свои лизали раны,

глотали жадно собственную кровь...

и умирали, поздно или рано,
и, умирая, воскресали вновь, -

ни в жизнь, ни в смерть не веря, ни в любовь.

всё было

        всё равно...

давным уже давно

секунды нескончаемо,

                годами

плелись, покорно в вечность уходя,

и походя, на слизня походя,

оплавленное в лени поколений

оплывшее, расслабленное время

стекало с пней,

        тянулось вязким клеем -

прохладное муранское стекло -

ползучими потоками текло

и в лету летаргически стекало...

так постепенно время истекало...

жизнь иссякала.

...............
тихо.
всё прошло.